Неточные совпадения
Я вас, во всяком случае,
за человека наиблагороднейшего почитаю-с, и даже с зачатками великодушия-с, хоть и не согласен с вами во всех убеждениях ваших, о чем долгом
считаю заявить наперед, прямо и с совершенною искренностию, ибо прежде всего не желаю обманывать.
Папаша был статский полковник и уже
почти губернатор; ему только оставался всего один какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили и говорили: «Мы вас уж так и
считаем, Иван Михайлыч,
за нашего губернатора».
«А ведь это, пожалуй, и хорошо, что он меня
почти за сумасшедшего
считает», — подумал Раскольников.
— Потому что, как я уж и объявил давеча,
считаю себя обязанным вам объяснением. Не хочу, чтобы вы меня
за изверга
почитали, тем паче что искренно к вам расположен, верьте не верьте. Вследствие чего, в-третьих, и пришел к вам с открытым и прямым предложением — учинить явку с повинною. Это вам будет бесчисленно выгоднее, да и мне тоже выгоднее, — потому с плеч долой. Ну что, откровенно или нет с моей стороны?
— Чтой-то вы уж совсем нас во власть свою берете, Петр Петрович. Дуня вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела. Да и пишете вы мне, точно приказываете. Неужели ж нам каждое желание ваше
за приказание
считать? А я так вам напротив скажу, что вам следует теперь к нам быть особенно деликатным и снисходительным, потому что мы все бросили и, вам доверясь, сюда приехали, а стало быть, и без того уж
почти в вашей власти состоим.
Одним словом, я, кажется, ее понял, что и
считаю себе
за честь.
Вот нас
честит!
Вот первая, и нас
за никого
считает!
Зла, в девках целый век, уж бог ее простит.
Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться
за саблю, именно: когда комиссары [Комиссары — польские сборщики податей.] не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не
почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он
считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.
— Нет, не то, — отозвался Обломов,
почти обидевшись, — где же то? Разве у меня жена сидела бы
за вареньями да
за грибами? Разве
считала бы тальки да разбирала деревенское полотно? Разве била бы девок по щекам? Ты слышишь: ноты, книги, рояль, изящная мебель?
Она знала, что, несмотря на поглощающие
почти всё его время служебные обязанности, он
считал своим долгом следить
за всем замечательным, появлявшимся в умственной сфере.
— Нет, — перебил он и невольно, забывшись, что он этим ставит в неловкое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна была остановиться. — Никто больше и сильнее меня не чувствует всей тяжести положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне
честь считать меня
за человека, имеющего сердце. Я причиной этого положения, и потому я чувствую его.
И буду
за честь считать, если меня выберут гласным.
И он
счел долгом бранить Пушкина, уверяя, что Пушкин во всех своих стихотворениях только и делал, что кричал: „На бой, на бой
за святую Русь“.]
за честь России!
— Сделайте одолжение!
За честь сочту, — с радостью откликнулся Денисов и даже, привстав со стула, поклонился гостю. А после этого начал...
Но бумага не приходила, а бригадир плел да плел свою сеть и доплел до того, что помаленьку опутал ею весь город. Нет ничего опаснее, как корни и нити, когда примутся
за них вплотную. С помощью двух инвалидов бригадир перепутал и перетаскал на съезжую
почти весь город, так что не было дома, который не
считал бы одного или двух злоумышленников.
Но он с негодованием отверг даже предположение о том, что брат мог убить с целью грабежа, хотя и сознался, что эти три тысячи обратились в уме Мити в какую-то
почти манию, что он
считал их
за недоданное ему, обманом отца, наследство и что, будучи вовсе некорыстолюбивым, даже не мог заговорить об этих трех тысячах без исступления и бешенства.
— Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди благородные, и пусть все у нас так и будет на взаимном доверии образованных и светских людей, связанных дворянством и
честью. Во всяком случае, позвольте мне
считать вас
за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей, в эту минуту унижения
чести моей! Ведь не обидно это вам, господа, не обидно?
Да к тому же Митя его даже и
за человека теперь
считать не мог, ибо известно было всем и каждому в городе, что это лишь больная развалина, сохранившая отношения с Грушенькой, так сказать, лишь отеческие, а совсем не на тех основаниях, как прежде, и что это уже давно так, уже
почти год как так.
Те, кто не были знакомы, поспешили познакомиться с Нехлюдовым, очевидно
считая это
за особую
честь.
Она теперь только поняла эту усилившуюся к ней, после признания, нежность и ласки бабушки. Да, бабушка взяла ее неудобоносимое горе на свои старые плечи, стерла своей виной ее вину и не
сочла последнюю
за «потерю
чести». Потеря
чести! Эта справедливая, мудрая, нежнейшая женщина в мире, всех любящая, исполняющая так свято все свои обязанности, никого никогда не обидевшая, никого не обманувшая, всю жизнь отдавшая другим, — эта всеми чтимая женщина «пала, потеряла
честь»!
Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала, как ловить его, он сам явился с предложением. Верочка не выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны
считает себе
за большую
честь, но, как любящая мать, должна узнать мнение дочери и просит пожаловать
за ответом завтра поутру.
А подумать внимательно о факте и понять его причины — это
почти одно и то же для человека с тем образом мыслей, какой был у Лопухова, Лопухов находил, что его теория дает безошибочные средства к анализу движений человеческого сердца, и я, признаюсь, согласен с ним в этом; в те долгие годы, как я
считаю ее
за истину, она ни разу не ввела меня в ошибку и ни разу не отказалась легко открыть мне правду, как бы глубоко ни была затаена правда какого-нибудь человеческого дела.
—
За гостеприимство Парижа я заплатил сто тысяч франков — и потому
считал себя
почти сквитавшимся.
Рыцарь был страшная невежда, драчун, бретер, разбойник и монах, пьяница и пиетист, но он был во всем открыт и откровенен, к тому же он всегда готов был лечь костьми
за то, что
считал правым; у него было свое нравственное уложение, свой кодекс
чести, очень произвольный, но от которого он не отступал без утраты собственного уважения или уважения равных.
Не сердитесь
за эти строки вздору, я не буду продолжать их; они
почти невольно сорвались с пера, когда мне представились наши московские обеды; на минуту я забыл и невозможность записывать шутки, и то, что очерки эти живы только для меня да для немногих, очень немногих оставшихся. Мне бывает страшно, когда я
считаю — давно ли перед всеми было так много, так много дороги!..
Классические французы
считают мир
за Рейном, Германию, Востоком,
почти Азией.
Земская больница в г. Серпухове, Москов. губ., поставленная роскошно и удовлетворяющая вполне современным требованиям науки, где среднее ежедневное число коечных больных в 1893 г. было 43 и амбулаторных 36,2 (13278 в год), где врач
почти каждый день делает серьезные операции, наблюдает
за эпидемиями, ведет сложную регистрацию и проч. — эта лучшая больница в уезде в 1893 г. стоила земству 12803 р. 17 к.,
считая тут страхования и ремонт зданий 1298 р. и жалованье прислуге 1260 р. (см. «Обзор Серпуховской земской санитарно-врачебной организации
за 1892–1893 гг.»).
— Я вас подлецом теперь уже никогда не буду
считать, — сказал князь. — Давеча я вас уже совсем
за злодея
почитал, и вдруг вы меня так обрадовали, — вот и урок: не судить, не имея опыта. Теперь я вижу, что вас не только
за злодея, но и
за слишком испорченного человека
считать нельзя. Вы, по-моему, просто самый обыкновенный человек, какой только может быть, разве только что слабый очень и нисколько не оригинальный.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар
почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие
считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
Я уже говорил, что тогдашнее английское свободомыслие держалось в маленьком кружке сторонников Милля, Спенсера и Дарвина, к знакомству с которым я не стремился, не
считая за собою особых прав на то, чтобы отнимать у него время, — у него, поглощенного своими трудами и
почти постоянно больного.
— Я просто не хочу, чтоб меня выскакивали учить и
считали за мальчишку! — отрезал он
почти с гневом.
— Пошел вон, пошел вон, иди вон! — прокричала Татьяна Павловна,
почти толкая меня. — Не
считайте ни во что его вранье, Катерина Николаевна: я вам сказала, что оттуда его
за помешанного аттестовали!
Одним словом, она
считала себя предо мной
за что-то ничтожное или даже
почти неприличное.
— Он солгал. Я — не мастер давать насмешливые прозвища. Но если кто проповедует
честь, то будь и сам честен — вот моя логика, и если неправильна, то все равно. Я хочу, чтоб было так, и будет так. И никто, никто не смей приходить судить меня ко мне в дом и
считать меня
за младенца! Довольно, — вскричал он, махнув на меня рукой, чтоб я не продолжал. — А, наконец!
Сколько я мог заключить, гость, несмотря на любезность и кажущееся простодушие тона, был очень чопорен и, конечно, ценил себя настолько, что визит свой мог
считать за большую
честь даже кому бы то ни было.
— Э, нет, нет, этого уж, пожалуйста, не надо, — заторопился Порфирий, заметив, что юнкер опускает руку в карман
за деньгами. — Это я
за честь считаю угостить александровского юнкера, а не так, чтобы с корыстью.
— Немного, мы были в одной гимназии, а потом встречались здесь у Константина Николаевича, который имеет
честь считать его в числе своих учеников и любимцев. Впрочем,
за последнее время он в нем разочаровался.
Сначала в Москве ее носили на руках,
считали за особенную рекомендацию на светское значение ездить к графине; но мало-помалу желчный язык ее и нестерпимая надменность отучили от ее дома
почти всех.
—
Почти четыре комнаты, — говорил он, — зеркала в золотых рамах, мебель обита шелком, перегородка красного дерева, ковер персидский… Ну-с, это окончательно Европа! И так как я
считаю себя все-таки принадлежащим больше к европейцам, чем к москвичам, то позвольте мне этот номер оставить
за собою!
Вслед
за тем повторились подобные возгласы и в других, более отдаленных группах и закончились
почти басистым ревом: «Мы не желаем вас
считать!» Бас этот вряд ли не принадлежал секретарю депутатского собрания. Часам к двенадцати, как водится, приехал губернатор и, войдя на небольшое возвышение, устроенное в одном конце зала, произнес краткую речь...
Екатерина Петровна хоть соглашалась, что нынче действительно стали отстаивать слабых, бедных женщин, но все-таки сделать какой-нибудь решительный шаг колебалась,
считая Тулузова
почти не
за человека, а
за дьявола. Тогда камер-юнкер, как сам человек мнительный и способный придумать всевозможные опасности, навел ее
за одним секретным ужином на другого рода страх.
Здесь я не могу пройти молчанием странную участь Марьи Станиславовны. Кажется, еще с четырнадцатилетнего возраста ее все
почти мужчины, знавшие молоденькую панну,
считали каким-то правом для себя ухаживать
за нею. И Марья Станиславовна от этого ухаживания чувствовала великое удовольствие. Аггей Никитич совершенно не подозревал этой черты в ней.
В кабинете молодого Зарудина, обстановка которого
за это время
почти ни в чем не изменилась, если не
считать нескольких привезенных из Парижа безделушек, украшавших письменный стол и шифоньерку, да мраморной Венеры, заменившей гипсового Аполлона, разбитого пулей, если помнит читатель, предназначавшейся для самого хозяина этого кабинета, сидели и беседовали, по обыкновению прошлых лет, Николай Павлович Зарудин и его друг Андрей Павлович Кудрин.
Плавин, кажется, остался не совсем доволен тем, что происходило
за обедом, потому что — не дождавшись даже, чтобы встали из-за стола, и похвалив только слегка Вихрову его речь — он раскланялся со всеми общим поклоном и уехал; вряд ли он не
счел, что лично ему на этом обеде оказано мало было
почести, тогда как он в сущности только себя да, пожалуй, еще Марьеновского и
считал деятелями в преобразованиях.
Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пехотный полк, в котором имел
честь начать службу, с тем чтобы каждый день выбивать на нем пред полком русский национальный гимн,
сочтут за либерализм, запретят мою кожу… и потому ограничился одними студентами.
— Поверьте, Кармазинов, что все
считают даже
за честь… — не удержалась даже сама предводительша.
О жене его
почти сказать нечего: звали ее Каллиопой Карловной; из левого ее глаза сочилась слезинка, в силу чего Каллиопа Карловна (притом же она была немецкого происхождения) сама
считала себя
за чувствительную женщину; она постоянно чего-то все боялась, словно не доела, и носила узкие бархатные платья, ток и тусклые дутые браслеты.
Характерною чертою народничества, как течения чисто интеллигентского, он
считал «болезнь совести», особенностью социал-демократизма — «болезнь
чести»: старый народник-интеллигент шел в революцию вследствие поруганной совести — нужно бороться
за страдающий и угнетенный народ.
Они все трое сидели в классе вместе; выражали на лице насмешливое презрение к тому, что говорили учителя
За честь считали по латинскому и по греческому языкам знать еле-еле на тройку, а по математике, физике, истории знать гораздо больше, чем требовалось. Их отношение ко мне очень меня обижало, и самолюбие мое страдало жестоко. Вот что нахожу у себя в тогдашнем дневнике...
Нужно знать, как почетно и выгодно было для артистки быть любовницей царя или цесаревича,
за какую великую
честь считали это даже родовитейшие фрейлины-княжны, чтобы оценить это проявление элементарного женского достоинства у Мравиной.